?

Log in

No account? Create an account

Различие, производящее различие
vasilisk
vassilik

Согласно Бейтсону, «“бит” информации можно определить как различимое различие (a difference that makes a difference). Такое различие, перемещающееся вдоль цепи и претерпевающее в ней последовательные трансформации, есть элементарная идея» [Бейтсон Г. Экология разума. М.: Смысл, 2000, с. 337; ср. с. 294, 339, 418, 421]. Другой, более поздний вариант перевода, тоже предложенный Дмитрием Федотовым, – «небезразличное различие» [Бейтсон Г. Разум и природа: неизбежное единство. М.: УРСС, 2007, с. 9]. Однако, стоит обратить внимание на практически буквальное, дословное значение этого термина («различие, производящее различие»), чтобы увидеть и получить возможность описать разворачивание динамики данного процесса в человеческой коммуникации. Вот, например, и Никлас Луман со ссылкой на Бейтсона формулирует так: «Информация есть не что иное, как событие, способствующее связыванию различий, – различие, создающее различие» [Луман Н. Социальные системы. СПб.: Наука, 2007, с. 117].

Различие должно быть произведено, выполнено – как различение. При этом различение будет свидетельствовать также и о мире. «Всякое различение репрезентирует мир благодаря тому, что его другая сторона представляет то, что в данный момент не наблюдается. “Distinction is perfect continence[1] – лапидарно выражается Спенсер-Браун [Spencer-Brown G. Laws of Form. New York: Dutton, 1979, p. 1]» [Луман Н. Общество как социальная система. М.: Логос, 2004, с. 57]. Постоянно ускользающие следы замечаются также благодаря эффектам различения. «Нет самого следа, собственного следа. Хайдеггер как раз говорит, что различие не могло бы явиться как само различие (Lichtung des Unterschiedes kann deshalb auch nicht bedeuten, daß der Unterschied als der Unterschied erscheint). След этого следа, который (есть) различие, особенно не мог бы ни явиться, ни быть поименованным в качестве самого себя, то есть в своем присутствии» [Деррида Ж. Поля философии. М.: Академический Проект, 2012, с. 94].

Самыми, по-видимому, элементарными или атомарными (то есть далее на фазы, этапы и т.д. неразложимыми) процедурами или операциями, посредством которых в конечном счете выполняется весь комплекс интеллектуальных действий, выступают две – различение и отождествление. Из-за своей фундаментальности они с большим трудом поддаются прямой и непосредственной фиксации; их действие, однако, вполне возможно проследить на том или ином конкретном материале по тем эффектам, которые они вызывают. Именно их взаимообусловленность, выполнимость практически в любой точке концептуального пространства и действенная эффективность предполагают своим условием возможности принцип единства мира, понимаемого как потенциальная прослеживаемость универсальных связей, и взаимосвязанный с ним принцип единства культуры, понимаемого как потенциальная способность конституировать те или иные связи, обеспеченная всем арсеналом социокультурных средств и механизмов.




[1] «Различение есть совершенная непрерывность» (англ.).


Проблема творчества и парадокс нового 2
vasilisk
vassilik

Философская мысль разворачивается по причудливым траекториям, задавая и конституируя концептуальное пространство внутренних дистанций и отстояний, зазоров и непрямых указаний. «Вот перед нами живописная картина… – например, сезанновский натюрморт с яблоками. Ясно, что это не описание или изображение Сезанном яблок вне картины, а понимание чего-то посредством этих изображенных яблок, вернее, порождение ими понимания чего-то другого. Сезанн “мыслит яблоками” – и в сознании реализуется нечто, к чему просто вниманием глаз мы не придем. В этом смысле картина Сезанна не о яблоках, а эта картина “яблоками о чем-то”, т.е. выявление посредством яблок каких-то возможностей нашего зрения, которые теперь исходят из яблок и их восприятием в нас распространяются. Но спросите Сезанна или нас, как устроено претворение в “яблоки” чего-то другого, чтобы мы понимали и сделанное (“яблоки”), и это другое, то на это или нет ответа, или это уже совсем другой вопрос, вопрос совершенно других уровней сознания» [Мамардашвили М.К. Классический и неклассический идеалы рациональности. М.: Логос, 2004, с. 84]. Соотношение физических яблок, изображений яблок на картине, мысленных реконструкций действенности этих изображений, затем инструментальность самого по себе разбираемого примера – всё это образует серию рефлексивных уровней, которая призвана реконструировать в том числе и многообразие возможностей и действенность творчества.

Несопоставимость и несоизмеримость различных образов, картин мира преодолевается путем адаптирующего (и тем самым искажающего) проецирования, переноса оригинального содержания в иную смысловую среду, в чужую категориальную сетку. Своего рода интерференция разных подходов, взглядов порождает новые смыслы, пересечение различных социокультурных эстафет приносит открытия, неожиданные идеи.

В современную эпоху радикальным образом меняется сам характер типичных ситуаций выбора – если раньше обычно предполагались в общих чертах доступными и понятными немногочисленные стандартные варианты возможных действий с более или менее предсказуемыми последствиями, как правило, известными среднему социализированному и инкультурированному человеку, то сегодня начинают преобладать ситуации неопределенные и возможно даже неопределимые. «Самое важное, что это – не столько привилегия или завоевание демократии, сколько жесткая реальность нашего современного, модерного (или даже пост-модерного) общества. Эта реальность состоит в том, что культуры перемешиваются, социокультурные традиции, на которые в устойчивых традиционных обществах люди могли опираться, больше не обеспечивают нормальности даже элементарного социального поведения» [Папуш М. Психотехника экзистенциального выбора. М.: Институт общегуманитарных исследований, 2001, с. 470], так что каждому приходится принимать свое творческое решение и совершать свой экзистенциальный выбор в отсутствие очевидных вариантов.

Разворачивание специализации и индивидуации выделят и профессионализирует различные виды творчества, доходя в индустриальном обществе до сложных комплексных форм (кино, компьютерные игры). Появление постиндустриальных технологий вновь делает экономически оправданным производство уникальных продуктов, превращает средства массовой информации в интерактивные средства массовой коммуникации (интернет) и предоставляет технические возможности для индивидуального творчества там, где раньше работали только коллективы, – всё это постепенно ограничивает влияние массовой культуры.

Особые миры творит фантастика – подобно тому, как постмодернизм обнаруживает неразрушимые любыми усилиями связи, так в фантастике безудержное варьирование миров вскрывает некоторые инварианты. Такого рода правилами могли бы быть, например, – связность отдельных компонентов, фрагментов и элементов; согласованность их между собой; заполненность всех возникающих возможностей; введение центрального принципа, осуществляющего охват всех возможных смысловых слоев в единстве мыслимого горизонта. Ситуация априорной и на первый взгляд абсолютной свободы творца в фантастике парадоксальным образом обнажает некие странные внутренние необходимости, ограничения, которые определяются не только и не столько спецификой избранного языка представления или последовательностью дискурсивной развертки, но и с какими-то, по-видимому, онтологическими условиями–условностями. Свобода и необходимость оказываются оборотными сторонами друг друга, хотя и не в стандартном диалектическим смысле. Освоение всех этих новых виртуальных миров помогает лучше представить устроенность и онтологические характеристики нашего мира, а диверсификация онтологий и соответствующих концепций – условия и пределы возможностей онтологии как таковой. Фантастика как познание, наконец, окончательно подрывает жесткие оппозиции открытое/изобретенное, найденное/сделанное, реальное/выдуманное. Фантастическое моделирование демонстрирует возможности максимально гибкого мышления и неординарных способов постижения мира: сотворение экзотических миров говорит что-то и о нашем мире – вне зависимости от того, научная или мифологически-сказочная основа используется.


Проблема творчества и парадокс нового 1
vasilisk
vassilik

Любое творчество как создание нового прямо и непосредственно сталкивается с известным еще древним мыслителям парадоксом возникновения нового, который утверждает проблематичность возникновения нового из старого как продолжения старого. А поскольку человек, не являясь богом, не может сотворить что-то из ничего, постольку всё искусственное представляет собой не что иное, как естественное, в той или иной степени преобразованное, причем с помощью естественных процессов, происходящих по естественным законам. Поэтому для внешнего наблюдателя (не встроенного в контекст деятельности) совершенно неочевидно отличие искусственных артефактов от естественных объектов. Для творчества необходима свобода, но также и правила. «Нужно сковывать себя ограничениями – тогда можно свободно выдумывать» (Эко). Однако, предоставляя возможности для, так сказать, «позитивного» творчества, свобода одновременно и неизбежно создает условия и для творчества «негативного» – воплощая экзистенциальный выбор.

Конечно, с точки зрения традиционного социума и традиционного человека, индивидуация творчества несет угрозу. «Общество, ориентированное на то, чтобы постоянно действовать наперекор нормам и правилам во имя роста индивидуальной свободы выбора, окажется все более и более дезорганизованным, атомизированным, изолированным и неспособным выполнять общие цели и задачи. То общество, которое не хочет “никаких пределов” для своих технологических инноваций, сталкивается с этим же самым “никаких пределов” и для многих форм индивидуального поведения, с ростом преступности, с распадом семей, с пренебрежением людей родительскими обязанностями, с отчуждением соседей, с отказом граждан от участия в общественной жизни» (Фукуяма). Свобода воспринимается как тяжелое бремя, с которым непонятно что делать. Разумеется, и последствия действий людей, которые еще не освоились с новым для себя состоянием, могут приводить к нежелательным последствиям. Радикальным решением, естественно, было бы вернуть прежние скрепы традиционного общества (что невозможно) или сразу посадить всех в тюрьму (что тоже не выход).[1]

Даже стремление только воспроизводить традицию неизбежно порождает так или иначе и творчество, пусть даже в виде ошибок. Каждый образец задает, как известно, бесконечное множество измерений, трактовок и воспроизведений; принцип единства мира утверждает, что любая вещь связана некоторым образом с любой другой. «Имея образцы и действуя соответствующим образом, мы не можем зафиксировать правило нашего действия, т.е. содержание образцов, ибо этого содержания просто нет, оно объективно не определено. А при попытке предусмотреть все возможные вариации и сформулировать общее правило действия, мы не можем предъявить образец реализации этого правила, ибо оно в принципе нереализуемо» [Розов М.А. Теория социальных эстафет и проблемы эпистемологии. Смоленск: СмолГУ, 2006, с. 205][2]. Поэтому каждый знак или предмет может отсылать к каждому – прямо или косвенно. Но утверждение безразличности всех соотношений чревато безразличностью самого этого утверждения. Так что необходимы разграничения, различения, реализации выбора. Невзирая на постоянную опасность быть неправильно понятым или слишком прямолинейно истолкованным, всё равно приходится сотворять какие-то произведения – в надежде, что удастся выразить невыразимое. Проблема обычно не существует заранее, до всякого рассмотрения, но возникает, создается и проявляется в процессе исследования и творчества.






[1] Ср.: «Без сомненья, в большинстве случаев можно найти множество доводов против вранья, но неспособность сделать это не является самым лучшим» [Лэнг Р.Д. Расколотое «Я». М.: Академия; СПб.: Белый Кролик, 1995, с. 111].

[2] Ср. с так называемой проблемой следования правилу, сформулированной Витгенштейном [Философские исследования, §§ 143–242].


Единство мира в постнеклассической перспективе: интерпретации множественности интерпретаций
vasilisk
vassilik

Как возможно помыслить единство (в том числе единство культуры), если разнообразие вариантов дано нам в отсутствие очевидных инвариантов? Если классическая западноевропейская философская традиция учит нас любой вариант рассматривать именно и прежде всего как вариант некоего инварианта? Можно ли найти/построить версию такого понимания единства, которое было бы способно включить в себя множественное? Каким именно образом должна быть выстроена интерпретация множественности интерпретаций, чтобы она не подрывала и не разрушала саму себя?

Иными словами, с одной стороны, корректная современная постановка проблемы единства мира не может уже более исходить из предпосылки метафизической оппозиции «единое/многое», не проблематизируя основания и сам принцип такого разделения и противопоставления, – ведь одновременно подобные операции неизбежно устанавливают и поддерживают необходимую и неустранимую связь, пусть даже негативную и противоречивую, между полюсами данной (равно как любой другой) бинарной оппозиции. С другой стороны, если нам приходится признать неадекватность применения классических средств для концептуализации самого разделения на классику и неклассику (по напрашивающейся модели «А/не-А», подсказываемой вдобавок уже принятой терминологией – по-видимому, не очень удачной), да и, строго говоря, неклассических тоже (поскольку осмысление самого этого разделения происходит уже только в постнеклассической мысли), тогда нам приходится также признать необходимость использования постнеклассических интерпретаций и концептуальных ресурсов для уточнения постановки проблемы единства мира, а поскольку для постнеклассики принципиально важна неустранимость социокультурного контекста и инструментария, постольку такое уточнение данной проблемы требует установления интерпретаций множественности интерпретаций. Неклассика в неклассической ситуации и неклассическими средствами по-прежнему стремится достичь классических целей (единственная истина, интерпретация и т.д.), постнеклассика же пытается критически переосмыслить и преодолеть уже и сами классические цели (определяемые соответствующими ценностями), принимая допустимость многих истин, интерпретаций и т.д. Преимущество постнеклассических подходов заключается в том, что они позволяют концептуализировать и представить одновременно различные позиции, включая классические и неклассические (в виде частных случаев или отдельных возможностей), тогда как из классической перспективы никаких других возможностей просто не видно.

Множественности предполагают некую неустранимую связь с единством ведь не потому, что объединяют некоторые единицы (ибо вполне могут объединять и множества, и множества множеств и т.д.), а потому, что совершают неизбежно объединяющую операцию – даже если эти множества, не обязательно являясь классическими (подводящими свои элементы под общие признаки), олицетворяют собой воплощенную абстракцию актуальной бесконечности, или представляют собой нечеткие множества, или же вообще образуют своеобразный ансамбль по модели семейных сходств Витгенштейна.

Поэтому традиционному классическому пониманию многого как совокупности если и не одинакового (тождественного, идентичного или хотя бы однородного, подобного друг другу), то отождествляемого по какому-либо набору предположительно ингерентных признаков и редуцируемого к одному основанию (в целях гармоничного объединения) или монотонно повторяющегося и вечно возвращающегося как то же самое стоило бы противопоставить трактовку множественностей как комплексов различного, уникального и неповторимого, но тем не менее охватываемых и объединяемых (чтобы продолжать рассматривать каждый из них и их совокупность в целом именно как множество), несмотря на все свое несходство – вплоть до противоречия, – и удерживаемых, например, диалектикой (в любых ее вариациях – от Гераклита до Гегеля и от Маркса до Жижека) или дизъюнктивным синтезом Делеза, распределяющим расходящиеся серии в резонирующей коммуникации событий. Ведь при всем своем внимании к множественности постклассики не замечают собственного невнимания к тому, что эту множественность задает и образует, позволяя рассматривать ее именно как множественность, – без того, конечно, чтобы она слиплась в нерасчлененный монолит, но одновременно и без того, чтобы она окончательно и бесповоротно распалась/рассыпалась на совсем не связанные и независимые друг от друга компоненты, что исключило бы вообще возможность говорить о ней как о множественности.

В постнеклассической перспективе разнообразие вариантов интерпретируется в отсутствие очевидных инвариантов как прежде всего множественное, собираемое в единство, причем различными способами интерпретации.


Философия и сообщество
vasilisk
vassilik

В современную эпоху философия достигла такой степени специализации и изощренности, что занятие ею требует специального образования и профессионального отношения. Отсюда вытекает необходимость философских институций и организованного интеллектуального сообщества, поддерживающего и культивирующего соответствующие мыслительные практики. Но любой социальный институт сразу же начинает действовать по известным принципам распределения власти, порождая заодно соблазн следовать только формальным ритуалам в стремлении исключительно к общественному статусу. И тогда возникает опасность, что жесткие регламенты сообщества могут начать мешать выполнению содержательной и осмысленной философской работы. Поэтому философское сообщество должно было бы ориентироваться прежде всего на оригинальных мыслителей, создателей собственных концепций. Деятельность историков философии и других специалистов-философоведов тоже важна и нужна (в конце концов, короля играет его свита), особенно в направлении популяризации и просвещения/образования, но что они смогут изучать и преподавать, если мыслителей не станет? Философия – поскольку она предполагает свободное, стремящееся выйти за любые пределы и ограничения мышление – неизбежно оказывается неудобной для общества, по крайней мере в той степени, в какой общество олицетворяет собой более или менее устойчивый порядок. Поэтому философ-мыслитель воспринимается как смутьян, ниспровергатель (или, как минимум, так сказать, подрыватель) основ, постоянно ставящий все под сомнение, ко всему относящийся критически. Однако общество не смогло бы развиваться и развивать культуру без тех новых идей, смыслов, целей и ценностей, которые предлагает в конечном счете именно философия – переосмысляя традицию и изобретая новые возможности. Разумеется, в критической ситуации (например, во время войны), когда речь идет в буквальном смысле о выживании, для социума необходима прямая власть единственного лидера, раздающего приказы, которые должны немедленно выполняться безо всяких рассуждений. Но в обычных условиях армейская дисциплина ни к чему хорошему не приводит и привести не может. Наверное, требуются специальные усилия по адаптации профессиональных философских результатов для восприятия широкой общественностью, а прежде всего – интеллектуалами/интеллигентами и политическим руководством. Ведь заслуга философии заключается вовсе не столько в создании/разрушении той или иной идеологии, сколько в культивировании гибкости мысли, в преодолении стереотипов восприятия и действия, в предоставлении мощных инструментов работы со смыслами, идеями, целями и ценностями. Прожить только на заимствованных идеях нельзя точно так же, как нельзя прожить только на заимствованном продовольствии или энергии. В этом смысле интеллектуальная безопасность (наряду с продовольственной, энергетической и т.д.) должна рассматриваться как неотъемлемый компонент национальной/государственной безопасности, гарантирующей подлинную суверенность и независимость. А в центре здесь остается по-прежнему философия, связующая разные формы интеллектуальной активности и осмысляющая их результаты, – философия, мыслящая самостоятельно, используя все достижения мировой мысли. Истина вырабатывается всегда по некоторым правилам дискурсивности, задаваемым определенными системами власти; и наоборот, властные практики порождают свои истины. Философия, и участвующая в этом процессе, и изменяющая его, неизбежно производит возмущения в политическом/идеологическим поле уже самой своей деятельностью. Ведь общество, даже будучи оптимальным объединением людей, – по большому счету – вовсе не самоцель и самоцелью быть не должно; социальность – только средство. Конечно, кто-то должен всегда заботится и об обществе, поддерживать его функционирование и совершенствовать его устройство, но система целей определяется в конечном счете системой ценностей, восходящих к тому или иному пониманию смысла жизни, а смысл жизни созданием даже идеального общества ведь не исчерпывается. Философия – в лице ее лучших представителей – со своим критическим подходом к существующему и созданием новых идей, смыслов, ценностей и нужна для того, чтобы осмыслять и переосмыслять, осуществлять рефлексию предельных оснований культуры. В конце концов, доминионов культуры – выделяемых по принципу полноты (хотя и не всесторонности) охвата мира – очень немного, всего пять; и кроме философии доминионами культуры можно считать только науку, религию, искусство и мистику. Конечно, необходимы специальные усилия для наведения мостов между философией и конкретными социокультурными практиками. Существующие социальные институции философии создавались немного для других целей и, к сожалению, оказались не вполне способны адекватно выполнять эту задачу. К тому же сама по себе эмпирическая принадлежность к институции вовсе не гарантирует философских достижений.


Возможности акторно-сетевого подхода для реконцептуализации взаимосвязи единства мира и культуры
vasilisk
vassilik

В современной постклассической ситуации при наличии достаточно обширного арсенала разнообразных изощренных инструментариев, специально разработанных для осуществления высокорефлексивных операций, требуется сообразное уточнение и проблемы единства мира. То, что обсуждение единства неизбежно приводит к миру в целом, а концептуализация мира невозможна без полагания его единства, – более или менее выяснилось еще в контексте классической философии. Принципиальная важность же учета необходимо используемых средств при достижении целей, поставленных в соответствии с принятыми ценностями, выступает непреложным требованием уже только в постклассической мысли. Применительно к проблеме единства мира это означает, что адекватная постановка и тем более решение данной проблемы не может обойтись без высокорефлексивного отслеживания результативности применяемых приемов и операций, которые неизбежно остаются компонентами социокультурного комплекса и при своем действии вызывают в том числе проявление различных эффектов целостности. Ведь освоение мира человеком реализуется не только и не столько изнутри мира, сколько и изнутри культуры, причем в процессе такого освоения обязательно производятся разного рода возмущения соответствующей среды, которые нельзя игнорировать и которые тем самым свидетельствуют в том числе и о неустранимой внутренней их связности и, в пределе, замкнутости. Иными словами, современная постановка проблемы единства мира не может не учитывать социокультурный контекст в его внутренней целостности, то есть невозможна без одновременной постановки проблемы единства культуры, причем обе эти проблемы оказываются двумя сторонами или аспектами одной, которую можно обозначить поэтому как проблему взаимосвязи единства мира и единства культуры. Для развертки этой проблемы и разработки способов ее решения требуется выполнить реконфигурацию дискурсивного поля и концептуального пространства, а также выявить те фундаментальные процедуры, которые обеспечивают действенность и выполнимость используемых концептуализаций. Ведь любая коммуникация для того чтобы стать выполненной/осуществленной/воплощенной, должна выполняться/осуществляться/воплощаться посредством определенных – неизбежно вынужденная тавтология – средств. Подобно тому как принцип близкодействия требует наличия определенных полей или частиц-переносчиков взаимодействия для реализации действия силы – если, конечно, мы не готовы принять допущение о существовании мистических взаимодействий или специальных демонов. И если всё же решиться на усложнение концептуализации (усложнение не ради усложнения, а) ради обретения тех инструментов и технологий, которые позволяют понять и объяснить, выявить и выразить, представить и предоставить условия возможности рефлексивно обеспеченной работы не только со множественностями любых предметностей, но также и со множеством разнообразных философских концепций, равно как и других социокультурных средств и способов фиксации различных перспектив ви́дения и создания соответствующих картин мира, – тогда приходится констатировать, что даже сама проблема взаимосвязи единства мира и единства культуры еще адекватно не поставлена. Для ее корректной постановки необходимо провести специальную подготовительную работу, коя предполагает прежде всего разметку актуального философского пространства, включающую в себя уточнение возможностей для принятия тех или иных главных стратегических решений, а также исследование концептуальных и методологических ресурсов, с помощью которых можно было бы произвести реконфигурацию дискурсивного поля, в результате чего могли бы проясниться пути переосмысления ведущих концептов, требующихся для уточнения проблемы. Поскольку правильная постановка проблемы и подготовка намечает уже подходы к ее решению, и, наоборот, без адекватной постановки проблемы мало надежды найти правильное решение, постольку придется уделить этой задаче сравнительно много внимания, то есть осуществить развернутую ее проработку, в том числе формулирование последовательности целей и ценностей, а также и обоснование выбора соответствующих средств.

В такой ситуации сложно переоценить значение акторно-сетевого подхода, который как раз и делает акцент не только на преодоление существующей дисциплинарной матрицы с ее жесткими почти непроницаемыми границами между отдельными дисциплинами, но и на прослеживание практически осуществляемых взаимосвязей и взаимодействий разнородных компонентов, собирающихся в разнообразные гибриды. Однако, тем не менее, акторно-сетевой подход было бы целесообразно дополнить ресурсами теории социальных эстафет, разработанной М.А.Розовым, поскольку она предоставляет возможность концептуально смоделировать не только потенциально автоматические механизмы взаимодействия, но и обеспечивающие их действенность техники и технологии – объясняющие в том числе как истоки ошибок, так и резервы модернизации в комплексе контекстов для любых контекстов. Любой выполненный – в смысле воплощенный – образец сам в себе не содержит выделенных интерпретаций. В том смысле, что выделенные интерпретации начинают возникать тогда и только тогда, когда у нас есть не только образец сам по себе, но и некий способ интерпретации этого образца. Значит, если мы считаем, что образцом у нас выступает, допустим, некий текст, то следование образцу и следование традиции – это тоже некий текст, то есть мы следуем образцу текстуальности. Но тексты-то могут быть очень разные. В этом смысле у нас может быть воспроизводство текста, который следует тексту, и при этом буквально воспроизводит некоторые образцы, но при этом не воспроизводит, допустим, некоторых идей. Или наоборот, воспроизводство некоторых идей не воспроизводит какой-то текст.

Поэтому для реконцептуализации взаимосвязи единства мира и единства культуры акторно-сетевой подход предоставляет возможности описания и представления способов реализации соответствующих взаимных связей, что в сочетании с выявленными теорией социальных эстафет механизмами позволяет проследить указанные связи уже не только на уровне общих принципов, но и на уровне конкретных технологий и техник.


Философия видеоигр
vasilisk
vassilik

Проект, который заявлен как философия видеоигр, может рассматриваться как реализация философии как оператора, то есть философии чего-то. Дело в том, что философия может рассматривать разные вещи: есть философия фантастики, философия спорта, философия футбола отдельно и так далее. И в этом смысле философия видеоигр вполне вписывается в тот же самый ряд – по крайней мере потенциально, как и философия науки наряду с философией физики, как и философия искусства наряду с философией кино и так далее. В этом смысле мы, наверное, не должны были бы рассматривать философию видеоигр как что-то уже готовое и как уже что-то конкретное, определенное и заранее зафиксированное, а, скорее, должны были бы рассмотреть или представить философию видеоигр в качестве некоторого открытого проекта. В этом смысле философия выступает тут, скорее, набором достаточно мощных ресурсов и инструментов, с помощью которых можно было бы попытаться проанализировать эти самые видеоигры, которые уже заняли какое-то достаточно большое место в современной социокультурной реальности и, соответственно, нуждаются в том, чтобы мы осмыслили их специфику, осмыслили возможность их влияния на нашу жизнь, а также возможность, наоборот, как-то самим повлиять на создание этих игр, на специфику их использования и специфику их эволюции с тем, чтобы мы, в свою очередь, тоже могли рассчитывать на получение каких-то более или менее интересных результатов. И тогда понятно, что изучение этих самых игр может вестись на разных уровнях, с разных сторон и разными средствами. В этом смысле философия видеоигр совершенно не отменяет психологии видеоигр, социологии видеоигр, экономики видеоигр, причем экономики как внутриигровой, так и внеигровой. Поэтому физика видеоигр или, допустим, изучение правил видеоигр тоже вполне могут вписываться в этот проект, а философия тут будет, скорее, выступать некой точкой, некой перспективой, с помощью которой можно было бы попытаться связать эти разные аспекты, не забывая при этом, что это разные аспекты именно игр – при всем их разнообразии. И в этом смысле игры, наверное, целесообразно рассмотреть не в качестве какого-то медиа, а, скорее, сопоставить их с каким-то новым синтетическим видом искусства. Как раз в том смысле, в каком, допустим, кино – ближайший, пожалуй, пример такого искусства, которое, будучи синтетическим, требует, как правило, достаточно большого числа участников для того, чтобы фильм получился и требует, естественно, каких-то технических средств для того, чтобы этот фильм сначала снять, а потом, соответственно, воспроизвести. Положение с видеоиграми подобно тому положению, которое занимало кино в начале прошлого века. В том смысле, что оно выступало в качестве какого-то балаганного развлечения и к нему серьезно не относились, тогда как сегодня киноискусство никого не удивляет и понятно, что наряду с какими-то фильмами, которые просто являются элементами массовой культуры и, соответственно, таким образом создаются, распространяются и таким же образом потребляются, есть и какие-то фильмы, которые являются, прежде всего, признанными шедеврами искусства и требуют, в свою очередь, интерпретации, некоторого осмысления и создания, может быть, специальной философии кино, наряду с общей философией искусства – для того, чтобы эту специфику как-то выразить, сформулировать, изучить и так далее. В этом смысле видеоигры тоже, наверное, вполне могут рассматриваться именно как вариант, версия такого синтетического искусства. И как в любом искусстве, могут быть игры на уровне масс-культуры, ширпотреба, созданные для продвижения каких-то корпоративных марок, ради каких-то, допустим, дополнительных форм рекламы и так далее. И могут быть игры, которые являются действительно какими-то произведениями искусства, к которым надо относиться серьезно, которые надо интерпретировать, которые могут оказывать, возможно, не меньшее влияние, чем какие-то другие формы искусства. И тут интересен момент восприятия этих самых игр. Поскольку игры, очевидно, вызывают нередко сильное какое-то неприятие, то это неприятие, по-видимому, связано как раз с тем, что для кого-то игры оказываются очень привлекательны. И сама эта привлекательность, возможно, кажется подозрительной тем, кто считает, что надо заниматься прежде всего работой, во-вторых, молитвой… Так вот, что-то такое, что вызывает даже не просто интерес, не просто привязанность, а еще и какое-то действие… А ведь как раз важнейшая специфика видеоигр, которая отличает их от всех других видов искусства – это как раз неустранимая интерактивность. Она может быть больше, она может быть меньше, но в любых, даже самых элементарных играх, каждый раз требуется какой-то участник. То есть игра не будет сама играться. Для того, чтобы игра игралась, должен быть игрок. И этот игрок должен в большей или меньшей степени участвовать, принимать какие-то решения и от его действий будет что-то зависеть. В том смысле, что не все равно, что он там сделает, по крайней мере, во внутриигровом мире. И тут же – к вопросу о правилах – реализуется обратная связь: в зависимости от того, какое решение игрок примет, в зависимости от того, что он в игре сделает, игрок получит то или иное, тот или иной результат – желаемый или нежелаемый. Понятно, что этот результат должен быть вписан в общую, так сказать, схему видеоигры или, отчасти, должен быть предписан, предсказан, предсоздан создателями этой самой игры, ну или, например, этот результат явится следствием высшей ошибки – во всех возможных кавычках. В том смысле, что, может, разработчики и не предполагали какого-то эффекта, но тем не менее он может проявляться. Например, в первой Цивилизации – кто играл, тот знает – можно построить железную дорогу в океане, что немаловажно, поскольку в океане водятся рыбы, а если на клеточке с рыбой построить железную дорогу, то, соответственно, продуктивность вырастет и это существенно для экономики игры. Конечно, наверное, разработчики не предполагали, что игроки будут пытаться строить железную дорогу в море, поскольку, как правило, в море железных дорог не строят, но тем не менее… Цивилизация – это, конечно, модель. И во всех смыслах этого слова эта модель моделирует, с одной стороны, то, что есть, а, с другой стороны, то, как мы это представляем. И тут следующая проблема: если игра – это модель и, соответственно, мы воспринимаем игру как некоторую модель, то по этой модели, в свою очередь, мы можем моделировать какое-то поведение. И тут стоит упомянуть еще такой аспект, который явно можно заметить из характерных и симптоматичных цитат, которые в большом количестве можно обнаружить на том же bash.org'е, когда люди начинают воспринимать тот мир, в котором они обычно движутся и существуют в виде элемента видеоигр. Когда человек видит какой-то пейзаж – человек, посвященный в большей или меньшей степени в историю искусства и знакомый с какими-то произведениями, – он говорит: «Вот, какой красивый пейзаж, прямо как на картинке!». Это типичное выражение. Картинка оказывается моделью того, что мы видим. И в этом смысле неудивительно, что человек, так или иначе встроенный в разные внутриигровые миры, начинает воспринимать свой обычный мир как некоторое продолжение или как некоторую вариацию какой-то сложной видеоигры. Тут, понятно, возникает множество разных этических, моральных, социальных и прочих проблем, но факт остается фактом, и в этом смысле значение игр не в последнюю очередь может быть связано именно с тем, что они оказываются в некотором смысле моделями или способами моделирования того нашего мира, который мы – в той или иной степени – тоже можем таким образом осваивать.


Непрерывность против дискретности в современной мысли
vasilisk
vassilik

 К столетию со дня рождения В.В.Налимова (4 ноября 1910 19 января 1997)

Василия Васильевича Налимова отличает неподражаемая широта охвата разнообразных контекстов, которые в его работах оказываются не просто упомянуты, а некоторым трудноуловимым образом связаны между собой. Трудность здесь заключается в том, что взаимосвязь практически любых двух сюжетов можно показать и проследить сравнительно просто, а хотя бы трех – уже намного сложнее… Все упирается в проблему единства мира: его непрерывность совершенно не предрасположена к определенной, заведомо правильной дискретности человеческих представлений.

Мало кого в мировой мысли можно было бы сопоставить с Налимовым по размаху того многообразия, которое ему удалось ухватить и увязать, – разве что Грегори Бейтсона, Станислава Лема и, пожалуй, Жиля Делеза с Феликсом Гваттари. Показательно, что всех их объединяет постоянное внимание к случайности, спонтанности, смыслам и эволюции текстов мира. А еще масштаб их личности оказывается часто слишком велик для обычного восприятия, из-за чего улавливается как правило только один какой-нибудь аспект их разнонаправленного творчества. Этот своеобразный эффект, эти устойчиво воспроизводящееся аберрации высвечивают всю нетривиальную сложность разворачивания междисциплинарных исследований, которые как раз и претендуют на преодоление дискретности сформировавшихся естественноисторически дисциплин с помощью свободы непрерывного творчества.

Строго говоря, никакая дискретность в принципе неспособна адекватно представить и выразить непрерывность, хотя и может строить разнообразные ее модели. Такое положение означало бы полную безнадежность соответствующих попыток, если бы не внутренняя непрерывность переливающихся и взаимопереходящих друг в друга смыслов, скрытая дискретностью слов и концептов, которыми мы вынуждены пользоваться. Именно это выявляют и демонстрируют нам работы Налимова.

 


Круглый квадрат - продолжение
vasilisk
vassilik

Там же.

Круглый квадрат
vasilisk
vassilik

Бессонов А.В. Теория объектов в логике. Новосибирск: Наука, 1987.
(который в свою очередь ссылается на книгу: Parsons T. Nonexistent objects. L., 1980)